Поиск публикаций  |  Научные конференции и семинары  |  Новости науки  |  Научная сеть
Новости науки - Комментарии ученых и экспертов, мнения, научные блоги
Реклама на проекте

Ещё в тему происхождения языка

Воскресенье, 15 Апрель, 15:04, wolf-kitses.livejournal.com

Благодаря возражению ув.[info]relizera в комментах к посту про «отказавшихся подчиняться» в опытах Милграма я понял для себя, какой могла быть эволюционная функция речи, которая была бы важна в процессе онтогенеза и взаимно-дополнительна к невербальной стимуляции. Реакция на вторую связана с «автоматическим» подражанием действиям контрагента и столь же «автоматическим» соединением с ним в некое целое, микросоциум, в котором появляются единое внимание  (joint attention), стремление к равенству и следующие из него формы альтруизма и привязанности, плюс взаимная точная координация телодвижений, переживаний и действий; на нейрофизиологическом уровне она обслуживается системами зеркальных нейронов. См. наш диалог:



relizer: Я не согласен с Вашими выводами. Вы справедливо заметили, что пик неподчинения приходится на 150 в., когда испытуемый впервые просит прекратить эксперимент. Но я бы связал это не с тем, что вербальный сигнал сильнее невербального (я то считаю наоборот), а с тем, что до этого момента поведение испытуемого соответствовало ожиданиям "учителя", ведь эксперимент изначально предполагал наказание током. Соответственно, "учитель" ожидал увидеть проявление боли у испытуемого, но также предполагал согласие испытуемого на участие в эксперименте.
Когда же при достижении порога в 150в. испытуемый просил прекратить эксперимент, то это входило в противоречие с ожиданиями "учителя" (который ожидал, что испытуемый согласен терпеть удары током), что и вызвало такой пик неподчинения.

wolf_kitses: Не согласен, и вот почему:

«Система невербальной коммуникации, ориентированная на подсознание, сохранилась, но во многих случаях люди предпочитают нечто более чётко формулируемое. Например, при наличии выбора люди скорее сочтут начальством не обладателя властного голоса, а человека, сидящего в кабинете с надписью «Директор» или носящего мундир с крупными звёздами… Слова «Я сделаю это» (независимо от интонации, с какой они были произнесены, от позы, жеста, мимики говорящего) обязывают человека менее, чем слова «Я обещаю сделать это». Даже любовь многие люди не считают окончательно установленным фактом, пока не услышат «Я тебя люблю», - и это при всей той колоссальной роли, которую играют в данной сфере невербальные средства.

Понимание часто ассоциируется с подбором правильного названия. Именно так поступает, например, пушкинская Татьяна, стремясь понять Онегина: «Ужель загадку разрешила? Ужели слово найдено?» - если найденное слово будет сочтено верным, это вызовет у Татьяны ощущение, что достигнуто полное понимание, и никаких загадок в душе Онегина для неё больше не осталось».

С.А.Бурлак, 2011. Происхождение языка. С.359.

На мой взгляд, столь же важен вывод Милграма, что многие желавшие отказаться, но не сумевшие, искали словесную формулировку, которая позволила бы им отказаться, и не выглядеть нарушителями исходной молчаливой договорённости, согласно которой «я с экспериментатором ВМЕСТЕ провожу опыт» - и не смогли. См. описание из книги С.Милграма «Эксперимент в социальной психологии». СПб: Питер, 2001.

Ведь главная проблема, почему трудно отказаться проводить опыт – потому что мешает наш «первобытный коллективизм», взятый с той стадии, когда он ещё был автоматическим, нерефлектируемым. Я бы это назвал «необсуждаемой социальностью», в противоположность социальным связям, следующим из внятной конвенции, от брачного договора и Завета до трудового контракта и партийной программы.

«Необсуждаемая» социальность возникает автоматически везде, где два человека по собственной воле сближаются и остаются вместе, не показывая вражды. Они как бы приклеиваются друг к другу, автоматически синхронизируя свою активность, координируют свои действия, воспринимая друг друга как единый коллектив. Соответственно, автоматически возникают все эффекты кооперативного поведения: альтруизм, следующий из стремления к равенству, отвержение нечестной игры и, увы, такие продукты социального влияния, как уступчивость & конформизм. Понятно, что если «склеивание» человеческих индивидов в такого рода социальные единства с присущими им кооперативными эффектами происходит автоматически, то развитие ситуации вслед за объединением часто будет таким таким, что вызовет неприемлемый стресс у кого-то из участников, - настолько, что соответствующую конвенцию надо порвать. [Скажем, один гнетёт и эксплуатирует другого]. См. книгу про это, в т.ч. 3 основные идеи социальной психологии.

И вот силу «необсуждаемой социальности», согласившись на участие в опыте, участники по умолчанию оказываются «на стороне» мучителя – экспериментатора, и разорвать эту социальную связь очень трудно даже когда ситуация побуждает и требует. Ведь разрыв автоматически воспринимается как «беспричинное предательство своего», которого ты сам назвал «своим», объединившись с ним в коалицию – типа как в фильме Аватар полковник Куорич говорит «Каково это предать свою расу?», рассчитывая сыграть на данных эмоциях.

И вот языковые способности, я думаю, как раз и развивались в контрапункте с такой вот «автоматической», необсуждаемой социальностью - как коммуникативные средства, позволяющие последнюю в нужной ситуации рвать, чтобы сохранить личную самость, не допустить над собою «власть ситуации». Поэтому развитие богатой, сложной, и свободной речи в антропогенезе могло быть связано с необходимостью индивида постоянно высвобождаться из подобных ловушек «автоматического коллектвизма», чтобы коллективизм, искони присущий человеческой социальности, мог сохраняться и прогирессировать не во вред, а на пользу развитию индивидуальностей, составляющих микросоциум. А для этого они должны мочь высвобождаться из неприемлемых  ситуаций взаимодействия, но несколько труднее, чем они образуют коллективы, попадающие в эти ситуации.

Поэтому, кстати, «без помощи языка люди оказываются не в состоянии решить так называемую «задачу на переориентацию»: в одном из углов помещения на глазах испытуемого прячут некоторый предмет, после чего ему завязывают глаза и раскручивают вокруг своей оси, а потом предлагают отыскать спрятанное. Обезьяны (причём даже не человекообразные) вполне способны догадаться, что если предмет был спрятан возле той единственной стены, которая была выкрашена в синий цвет, то не нужно гадать, идти ли направо или налево – надо идти именно к синей стене. А дети с такой задачей начинают справляться лишь лет в 6 – тогда, когда смогут сказать себе «у синей стенки» и т.п.»

С.А.Бурлак, ibid., c.360.

Опять же, обратите внимание, испытуемых просили оценивать интенсивность стресса на разных этапах опыта (С.Милграм, Эксперимент в социальной психологии, с.152-153). И хорошо видна, что невербальные проявления мук «ученика» вполне действуют на «учителей» в том плане, что те дёргаются, мучаются, и побуждение отказаться появляется – но разорвать связь с учителем можно только найдя адекватную словесную формулировку и под действием словесных же просьб «ученика» (и, конечно, ни о каком «ожидании готовности терпеть» говорить не приходится – даже если она была, действующая автоматически невербальщина «ученика» уничтожает его значимо раньше, чем начинаются первые отказы подчиняться).

Ибо без них в ситуации всегда остаётся неопределённость, под прикрытием которой даже мучающийся «учитель» скорей не нарушит конвенцию с экспериментатором (а её трудно нарушит именно в силу безусловности и невысказанности этого социального единства, в отличие от более продвинутых форм нашей социальности, основанных на обсуждении, договоре, клятве, и т.п., где участвует слово, а не только переживание и чувство). См. аналогичный пример вставания пассажиров в метро по эмоционально нейтральной просьбе чужого человека.

То есть, видимо, речь – это такой эволюционно выработанный способ сохранить собственную индивидуальность (и свободу выбора), появившийся в ответ на чрезмерное развитие у людей (но ещё не сапиенсов) социальности по сравнению с антрпопоидами. Скажем, при решении одной и той же задачи человеческие дети более склонны подражать большинству или чаще всего используемому методу, чем шимпанзе и тем более, чем оранги [оригинал].

Причём человеческая социальность устроена так, что между

1) крепостью социальных связей и следующей из них способностью общества формировать личность и человеческие качества индивидов, так что последние в период формирования могут рассматриваться не как индивиды, а как «зародыши» или «столоны» на «теле» общественного организма, да и потом, становясь индивидами, они все остаются социально-связанными и социально-зависимыми в силу таких всеобщих явлений, как конформизм и уступчивость, и

2) необходимостью яркой, развитой и самостоятельной индивидуальности для прогресса «общественного организма» путём научных, технических и общественных инноваций, притом что изобретатель чего-то нового на момент собственно изобретения должен на время «выключиться из общества», в смысле освободить ум от стереотипов прошлого, ибо само наличие проблемы, над которой он задумался, говорит что последние изжили себя, зашли в тупик. Да и выделить собственную творческую индивидуальность можно лишь на фоне некого коллектива;

должна быть контринтуитивная положительная связь (богатая социальная среда развивает личность, «поднимает» её до нужного уровня), вместо напрашивающейся отрицательной (общество «нивелирует индивидуальность, гасит порывы», о чём хорошо написано у olga_smir), насущно необходимо коммуникативное средщство высвобождения из неприемлемых социальных связей, причёём с сохранением прежней социабельности индивида, причём позволяющее осмыслить ситуацию, которая только что чуть было не взяла власть над тобой – чтобы больше не попадать. Речевое общение и вербальная рефлексия, видимо, развивались в том числе и для этой функции; во всяком случае, прочие коммуникативные средства здесь решительно непригодны.

Возражение relizer’a позволило мне понять (точнее, предположить, но оное предположение кажется вполне продуктивной рабочей гипотезой), что невербальная стимуляция телодвижениями и интонацией речи, в которой наши эмоции отражены тем же способом что у всех млекопитающих, играет важную роль в автоматическом «склеивании» индивидов в социальные группы, обладающие вышеназванными эмерджентными характеристиками.

Благодаря невербальщине отдельные люди, как только оказываются рядом друг с другом без открытой агрессии (а тем более если что-то вдруг начинают делать вместе) вдруг перестают быть индивидами, и даже оставаясь незнакомыми на уровне рефлексии, вдруг считают себя и других членами социума с обязательствами, вытекающими из членства, включая альтруизм, кооперацию, привязанность по Боулби и пр. Понятно, что «автоматическое» образование социумов и микросоциумов из любых индивидов, волею судеб оказавшихся рядом друг с другом, как соединение участков ДНК с «липкими концами» - огромное эволюционное достижение, затруднительное для больших шимпанзе, чуть полегче для бонобо. Но что делать, если вдруг после образования этого коллектива события пойдут так, что для некоторых или многих пребывание в нём станет невыносимым по моральным, эмоциональным или иным соображениям.

Собственно, тяжелейший стресс, который испытывает «учитель» в опытах Милграма, на мой взгляд, связан именно с тем, что придя по объявлению и согласившись участвовать в опыте, случайный человек уже воспринимает себя в одном коллективе с экспериментатором. А вот «ученик», которого бьют током – его муки непереносимы, но он по другую сторону черты, разделяющей «наших» и «ненаших». На мой взгляд, стресс, который испытывает «учитель», связан не с тем, что вдруг оказывается он мучает другого по чужой команде – опыт войны, полиции, издевательств над слабыми в дворовых, армейских, институтских и т.п. коллективах показывает, что в таком случае легко найти самооправдание, после которого это воспринимается как норма или даже доблесть. Страдания «учителя» связаны с тем, что он попал под власть ситуации, развитие которой постоянно усиливает конфликт между двумя видами социальных обязательств,

1) более архаичной солидарностью со «своими», которые присутствуют здесь и сейчас, когда к «чужим» предполагаются равнодушие или неприязнь, и

2) более молодой (и более интеллигибельной, не возникающей непроизвольно, предполагающей при воспитании вербальную рефлексию) общечеловеческой солидарностью, предполагающей что «мой ближний – не некий, а всякий». Согласно первой, происходящее в опыте труднопереносимо, но в общем нормально, в том смысле, что можно продолжать опыт, согласно второй – происходящее невозможно и непереносимо, но «автоматически» взятая на себя солидарность с экспериментатором «не пускает».

И вот тут речь – и реакция «учителя» на речевые стимулы – выступает фактором, позволяющим индивиду разрывать те «автоматически сложившиеся» микросоциумы, если вдруг взаимодействия в них развиваются так, что оказываются неприемлемыми для индивида. И действительно, отказавшиеся продолжать опыт и бить «ученика» током делали это преимущественно в ответ на первое речевое обращение, притом что невербальные реакции боли и страдания «ученика» а) начинались раньше словесных попыток прекратить, б) реально заставляли страдать «учителя», вызывая его стресс на протяжении всего опыта, однако никаких сопряжений между интенсивностью невербального выражения боли и страданий с частотностью отказов не наблюдается, в отличие от словесного обращения.

Отсюда естественен вывод, что речь и опосредованное речью мышление, вербальная рефлексия – это такое эволюционно сформированное свойство «восстановления индивидуальности», если вдруг группа втянется в такую деятельность, что социальные обязательства вместе с групповой солидарностью станут невыносимыми для индивида. Речевое общение и обращение позволяет их прекратить в ситуации конфликта, следующего из власти ситуации, вроде моделируемого в экспериментах Милграма.

Соответственно, речевое общение и вербальная рефлексия в процессе социальной жизни через разрыв неприемлемых социальных обязательств способствуют сортировке индивидов между социумами таким образом, что все они развиваются в сторону всё большей гармонизации отношений между личностью и обществом. Ближайший аналог -  подобно тому, как социальная коммуникация в непосредственных взаимодействиях и дистантная реакция особей на сигнальное поле группировки ведут к направленной сортировке особей между популяциями по потенциям развития определённого поведения. Благодаря такой сортировке разнокачественные индивиды всё с большей вероятностью оказываются именно в той экологической и социальной среде, которая наиболее благоприятна для развития именно их стратегии поведения (а не ещё N-1 альтернативных ей).

Аналогично, благодаря способности речевого общения «разрывать» неприемлемые социальные обязательства (при том что невербальная стимуляция автоматически «склеивает» такие группы и «делает» обязательства из любых людей, оказавшихся рядом друг с другом без открытой агрессии/раздражения) каждый социум всё больше и больше «наполняется» именно теми индивидами, для которых соответствующая коллективная деятельность и социальные обязательства вызывают минимум внутреннего протеста. Соответственно, в должном месте общественного организма возникает должное, личность приводится во всё большее соответствие с социальной ролью, а если вдруг долговременное развитие общества или текущие взаимодействия создадут несоответствие – тот же механизм позволяет сменить/усовершенствовать роль. Не без напряжения, страданий и борьбы – как у «отказавшихся» в опытах Милграма – но это даже и лучше, ибо способствует закреплению и даже осмыслению результатов.

И поскольку человек - существо социальное, внешние воздействия от социальных партнёров действуют на наше поведение сильней и специфичней,
чем внутренние побуждения, в принятой нами терминологии первые формируют "структуру" поведения, а вторые создают "наполнение" в виде интенсивности, эмоционального  окраса и пр. Поэтому человек управляем словом,и невербальной стимуляцией от партнёров, но в разной степени и в разных ситуациях по-разному.

Учитывая, что у людей всякое социальное действие и/или познание в языке отображается как перемещение в пространстве или поиск в пространстве, необходимость опосредования языковым знаком для всякого самостоятельного социального действия, преодолевающего власть ситуации, очевидна. Невербальная стимуляция тут не поможет.

Я думаю, что между этими двумя типами коммуникативных средств применительно к анализируемой проблеме «власти ситуации» существует своего рода «разделение труда». Речь – и адекватная реакция на речь другого – нужно для преодоления власти конфликтной ситуации, на эмоциональном уровне воспринимаемой резко негативно, с целью сохранения своей самости, чтобы не растворяться в ней, для свободы смены твоих социальных коалиций, если вдруг прежняя не удовлетворяет. А вот невербальная стимуляция действует в позитивной ситуации, власть которой над собой хочется «признать и раствориться в ней», когда коалиция с другими людьми (или текущие обстоятельства взаимодействия с миром) радуют и их хочется сохранить.  Вот типичные ситуации, в которых невербальные реакции убедительнее слов, или могут скорректировать понимание этих слов нечувствительно для сознания.



Читать полную новость с источника 

Комментарии (0)